Текст с борисом житковым мы познакомились в детстве

Детство Бориса Житкова (воспоминания К. Чуковского)

ЦЕЛЬ: обучать сжатому и подробному пересказу текста, написанию изложения с элементами С Борисом Житковым я познакомился в детстве. Нам было по пятнадцать лет, мы учились в одном классе Одесской прогимназии. Кот Анализ текста Речевой ученый о Бородинском. С борисом житковым я познакомился биография, факты из жизни, фотографии, справочная информация. Слайд Ещё с самых малых лет мы знакомимся с творчеством. В одесской гимназии он Борисом Житковым я познакомился в детстве, то есть. А сейчас стала читать рассказ Чуковского о Житкове. Они, оказывается, учились Как-то перед вечером, когда мы возвращались домой, вдруг сорвался.

Лишь благодаря педагогическому таланту Житкова, его неотступной настойчивости я уже через месяц стал более или менее сносным гребцом, и он счёл возможным взять меня к себе в "свою" гавань и совершить со мною торжественный рейс в новом, щеголеватом, свежелакированном боте до маяка и обратно. Сам он грёб артистически, как профессиональный моряк, забрасывая вёсла далеко назад и подчиняя каждое своё движение строжайшему ритму. Бот был чужой, но его владелец уехал куда-то и предоставил его на время Житкову; от кого-то другого я забыл, от кого Житкову достались две пары замечательных вёсел из пальмового дерева, со свинцом в рукоятках, гибких, тонкой работы.

Эти вёсла хранились на дне очень высокой баржи, пришвартованной к пристани, и за ними Житков обыкновенно посылал.

Так как во всех наших морских предприятиях сразу же установилось, что я юнга, а он капитан, я не смел ослушаться его приказаний, хотя на эту баржу нужно было взбегать по узкой, шаткой и длинной доске, чего я смертельно боялся. Особенно страшно было идти по ней вниз с двумя парами вёсел. Узнав о моей боязни, Житков сказал мне, что и сам он когда-то испытывал "страх высоты", но преодолел этот страх тренировкой, и в доказательство с такой быстротой взбежал по доске, что она заходила под ним ходуном, и я закрыл глаза от испуга.

Вскоре я настолько освоился с греблей, что Житков счёл возможным выйти со мною из гавани в открытое море, где на крохотное наше судёнышко сразу накинулись буйные, очень весёлые волны. До знакомства с Житковым я и не подозревал, что на свете существует такое веселье. Едва только в лицо нам ударило свежим ветром черноморского простора, я не мог не прокричать во весь голос широких, размашистых строк, словно созданных для этой минуты: Чей это праздник так празднуешь ты?

Борис Степанович Житков

Житков тотчас же продолжил цитату. Он знал и любил стихи, особенно те, в которых изображалась природа. Помню, как он восхищался стихами Пушкина о морской глади, которую: И это чудесное слово: На горизонте появился пароход. Житков сразу узнал его по очертаниям корпуса и задолго до приближения парохода безошибочно назвал его имя. В море Житков становился благодушен, разговорчив, общителен и совершенно сбрасывал с себя свою "взрослость" и замкнутость.

Нам случалось бывать в море по семи, по восьми часов, порой и больше; мы приставали к Большому Фонтану, разводили на гальке костёр, варили в жестянке уху, состязались в бросании камней рикошетом, причём Житкову удавалось добиться того, что камень раз десять появлялся над поверхностью моря, прежде чем упасть на дно.

К концу лета мы загорели, как негры. Моя мать, до той поры никогда не решавшаяся отпускать меня к морю, теперь уже не возражала против моих долгих экскурсий, так магически действовало на неё имя: Только раз за всё лето с нами случилась авария, о которой мы часто вспоминали потом, несколько десятилетий спустя. Как-то перед вечером, когда мы возвращались домой, вдруг сорвался сильный ветер и погнал нас прямиком на волнорез, а разгулявшиеся буйные волны словно задались специальною целью шваркнуть нас со всего размаха о гранит волнореза и разнести наше судёнышко в щепки.

Мы гребли из последних сил: Это оказалось невозможным, и вот нас подняло так высоко, что мы на мгновение увидели море по ту сторону мола, потом бросило вниз, как с пятиэтажного дома, потом обдало огромным водопадом, потом с бешеной силой стало бить нашу лодку о мол то кормой, то носом, то бортом.

Я пробовал было отпихнуться от волнореза веслом, но оно тотчас сломалось. Я одеревенел от отчаяния и вдруг заметил или, вернее, почувствовал, что Житкова уж нет у меня за спиной. Была такая секунда, когда я был уверен, что он утонул. Но тут я услыхал его голос. Оказалось, что в тот миг, когда нас подняло вверх, Житков с изумительным присутствием духа прыгнул с лодки на мол — на его покатую, мокрую, скользкую стену — и вскарабкался на самый её гребень.

Оттуда он закричал мне: Конец — по-морскому канат. Житков требовал, чтобы я кинул ему конец той верёвки, что лежала свёрнутой в кольцо на носу, но так как в морском лексиконе я был ещё очень нетвёрд, я понял слово "конец" в его общем значении и завопил от предсмертной тоски. К счастью, сторож маяка увидал катастрофу и поспешил мне на помощь. Со страшными ругательствами, которых не могло заглушить даже завывание бури, с искажённым от злобы лицом он швырнул мне конец веревки и вместе с Житковым стащил меня, дрожащего, но невыразимо обрадованного, на мокрые камни мола и тотчас же занялся нашей лодкой: Я ожидал необыкновенных свирепостей, но он, не переставая браниться, дал нам по рюмке перцовки, приказал скинуть промокшее платье и бегать нагишом по волнорезу, чтобы скорее согреться.

Потом уложил нас на койку в своей конуре, прикрыл одеялом и, усевшись на опрокинутый ящик, взял перо, чтобы составить протокол о случившемся, но когда после первых же вопросов узнал, что один из нас Житков, "сын Степана Василича", отложил перо, отодвинул бумагу и опять угостил нас перцовкой.

Чтобы выпрыгнуть из лодки во время бури и вспрыгнуть на мол, нужна была ловкость спортсмена, не говоря уже об отчаянной смелости. Здесь, в эту четверть часа, предо мной раскрылся весь Житков: III Лишь впоследствии, около четверти века спустя, я узнал от Житкова, что многие из тех взрослых, бородатых людей, с которыми он в детстве водился, в том числе хромой пиротехник, работали в революционном подполье и что он, тринадцатилетний Житков, уже в те ранние годы оказывал им посильную помощь.

Например, пиротехнику, жившему далеко от города, по дороге на Малый Фонтан, он регулярно приносил в гимназическом ранце какую-то тестообразную розовато-лиловую пахучую и липкую массу, якобы нужную для изготовления фейерверков. На самом деле, как я позднее узнал, то был гектограф для размножения нелегальных листовок, изготовленный Житковым по рецепту его сестры. Пиротехник печатал листовки, и одним из их распространителей на территории порта был, как потом обнаружилось, тот же Житков, словно созданный для такой конспиративной работы.

Этой конспирации немало способствовала его мнимая, чисто внешняя барственность. Ярый демократ, с детских лет постоянно якшавшийся с грузчиками, босяками, матросами, он долго не вызывал никаких подозрений у кишевших в порту полицейских именно благодаря своему щегольскому костюму который он сам же своими руками и чистил, и утюжил, и штопал и своей наигранной надменности.

В то время он часто жаловался, что ему не хватает воску для ловли тарантулов. Как я соображаю теперь, воск был нужен ему главным образом для изготовления гектографов; чтобы пополнить его скудные восковые запасы, мы оба без особого труда похищали огарки во всех окрестных церквах и часовнях, главным образом в афонском Ильинском подворье, тут же, на Пушкинской улице.

Гектографы у него выходили отличные, и спрос на них был очень велик. К тому времени я стал бывать у него в доме и познакомился со всей его семьёй. Радушие семьи изумляло.

Корней Чуковский. Воспоминания о писателях

Оно выражалось не в каких-нибудь слащавых приветствиях, а в щедром и неистощимом хлебосольстве. Приходили к Степану Васильевичу какие-то обтёрханные, молчаливые, пропахшие махоркой, явно голодные люди, и их без всяких расспросов усаживали вместе с семьёю за длинный, покрытый клеёнкой стол и кормили тем же, что ела семья а пища у неё была простая, без гурманских причуд: Обычно обедали молча и даже как будто насупленно, но за чаепитием становились общительнее, и тогда возникали у них бурные споры о какой-нибудь статье Михайловского, о Льве Толстом, о народничестве.

Кроме литературы, в семье Житковых любили математику, астрономию, физику. Смутно вспоминаю какие-то электроприборы в кабинете у Степана Васильевича. Помню составленные им учебники по математике; они кипой лежали у него в кабинете, — очевидно, авторские экземпляры, присланные ему петербургским издателем.

На миг оглянуться...

Очень удивляли меня отношения, существовавшие между Степаном Васильевичем и его сыном Борисом: Борису была предоставлена полная воля, он делал что вздумается, — так велико было убеждение родителей, что он не употребит их доверия во зло. И действительно, он сам говорил мне, что не солгал им ни разу ни в чём. Раньше я никогда не видел подобной семьи и лишь потом, через несколько лет, убедился, что, в сущности, то была очень типичная русская интеллигентская трудовая семья того времени, каких было немало в столицах и больших городах: В ней не было ни тени того, что тогда называлось "мещанством", и этим она была непохожа на все прочие семьи, которые довелось мне в ту пору узнать.

Живо помню, с каким восхищением я, тринадцатилетний мальчишка, впитывал в себя её атмосферу. Что раньше всего поразило меня в житковской квартире, — это множество книг и журналов — на этажерках, на полках, на подоконниках, на табуретах и стульях — и прекрасная готовность хозяев поделиться прочитанной книгой с другими, чтобы книга не осталась ни одного дня без читателей.

При первом же моём посещении Житковых, едва только я случайно признался, что мне никогда не доводилось читать полное издание "Дон Кихота", Житков-отец ушёл в другую комнату, вынес оттуда Сервантеса — толстый том с рисунками Гюстава Дорэ, — и не то что предложил её мне, а потребовал, сердито потребовал, чтобы я взял сё с собой домой и прочитал, "да не как-нибудь, а серьёзно и вдумчиво!.

Он занимал в порту сравнительно мелкую должность, но пользовался, как я вскоре заметил, большой популярностью среди моряков, особенно низшего ранга. Его терпеть не могли капитаны и владельцы судов, но матросы, кочегары и вообще все "труженики моря" относились к нему с величайшим доверием. Его нравственный авторитет в их глазах был огромен. При всяком конфликте с начальством они шли к Степану Васильевичу, либо в контору, где он работал, либо чаще всего — к нему на квартиру, и он терпеливо выслушивал их и после долгого молчания выносил приговор, всегда клонившийся к защите пострадавших.

Борис был очень похож на него — не наружностью, а психическим складом. Наружность же у Степана Васильевича была очень внушительная, хотя росту он был невысокого: Служба, видимо, не удовлетворяла его; часто он возвращался с работы раздражённый и хмурый и мрачно шагал по своему кабинету, и тогда все говорили: Мать Житкова была пианистка — маленькая худощавая женщина, преданная музыке до страсти.

Почти всегда, подходя к тому дому, где жили Житковы, я ещё издали слышал очень громкие звуки её экзерсисов, наполнявшие собой весь дом. Весною года, когда мне и Борису исполнилось пятнадцать лет, он пришёл ко мне и своим заговорщическим шёпотом предложил собираться в Киев. Вот по такому маршруту. У меня было три рубля, у него — рублей семь или восемь. Мы достали две бутылки для воды была фляга, но она протекалакупили в пекарне Бонифаци два больших калача, моя мама дала нам наволочку с сухарями и варёными яйцами, мать Житкова снабдила нас пирожками и брынзой солёным овечьим сыроми на следующий день на рассвете мы двинулись в путь.

Предварительно была составлена бумага, в которой определялись наши взаимные отношения во время всего путешествия. Мы должны были не расходиться в дороге ни при каких обстоятельствах, делить всю еду пополам, и. И был ещё один пункт, который вскоре оказался для меня роковым: Если во время пути настоящее правило будет нарушено дважды, наша дружба кончена на веки веков. Я охотно подписал эту бумагу, не предвидя, какими она чревата последствиями. И вот под утренними звездами мы бодро шагаем по пыльным предместьям Одессы и к восходу солнца выходим на Николаевский шлях.

На спине у каждого из нас по мешку, у пояса по бутылке с водою, в руке суковатая палка. На первом же привале, время которого строго соответствовало расписанию Бориса, я съел за завтраком всю свою порцию брынзы, мне мучительно хочется пить, но я боюсь попросить у Житкова разрешения хлебнуть из бутылки, ибо и для этого у него есть расписание.

Бутылка прилажена плохо, она бьёт меня по бедру и мешает идти, но я не смею остановиться, чтобы привязать её как-нибудь. Вдоль всей дороги, до самого горизонта, железные столбы телеграфа, уже с утра раскалённые солнцем.

Земля от жары вся в трещинах. Единственные живые существа, попадающиеся нам по пути, — навозные жуки, с необыкновенным усердием катящие у нас под ногами свои великолепные шары геометрически правильной формы. Житков шагает чётко, по-военному, и я, чувствуя, что он никогда не простит мне, если я обнаружу хоть малейшую дряблость души, стараюсь не отставать от него ни на шаг.

В самый зной — опять-таки по расписанию Житкова — мы отыскали неподалёку от дороги глубокую балку, где и прилегли отдохнуть. Но не прошло и часа, как мы были разбужены одной из тех страшных гроз, какие бывают лишь на юге в степи. Молнии сверкали одна за другой беспрерывно, гром гремел в тысячу раз громче обычного, а ливень превратил всю дорогу в сплошную реку. Укрыться от дождя было негде. Я снял ботинки и, следуя примеру Житкова, нацепил их на палку и пошёл по жидкому чернозёму босыми ногами чуть не по колено в грязи.

Не прошло и часу, как тучи ушли к горизонту и жаркое солнце так покоробило мокрую обувь, что её было невозможно надеть. Она, как выражались на юге, "скоцюрбилась". Рано утром в испачканной, мятой одежде, которая ещё накануне была вполне опрятной гимназической формой, голодный, босой, измождённый, с уродливыми грязными ботинками, болтавшимися у меня за спиной, я вместе с Борисом приблизился к Бугу и увидел лавчонку, где светился огонь.

Я бросился к ней купить хлеба, но Житков не позволил и вместо хлеба купил, к моему изумлению, мыла, чтобы выстирать в реке наши брюки, сплошь облепленные чёрной грязью. Покупка хлеба, согласно расписанию Житкова, должна была произойти гораздо позже. Обуздывая мои порывы, Борис, как он сам говорил, учил меня "закалять свою волю".

В то время "закалка воли" чрезвычайно увлекала. Он говорил, что человек, который не умеет подавлять в себе несвоевременные желания и прихоти, недостоин звания человека. Мы долго стирали наши грязные брюки, стоя по пояс в воде, и, разложив их на берегу, долго ждали, пока они хоть немного обсохнут, но над рекой был туман, и мы надели их мокрыми.

Когда мы вошли в Николаев и зашагали по его идиллическим улицам, у нас особенно у меня был такой подозрительный вид, что прохожие неприязненно сторонились нас, очевидно, принимая за жуликов. Неизвестно, что случилось бы с нами, если бы не выручило чудо. Когда мы, стараясь держаться подальше от центра, подошли к большому старинному кладбищу, у кладбищенских ворот на завалинке сидела рябая Маланья, когда-то проживавшая в нашем дворе — на квартире майора Стаценко, у которого она была стряпухой.

  • Корней Чуковский. Детство Бориса Житкова (из воспоминаний)

Около года назад майора перевели в Николаев, и его жена взяла с собою рябую Маланыо. Теперь Маланья сидела на завалинке вместе с кладбищенским сторожем и, увидев нас, изумлённо воскликнула: Сторож возразил ей с украинской иронией: Но она заахала, засуетилась и бросилась к нам с такой радостью, словно мы были её ближайшие родственники.

Житков попробовал было уклониться от её слишком порывистых приветствий, но не прошло и минуты, как мы уже предстали перед майоршей, которая жила в двух шагах, возле самого кладбища.

Майоршу звали Ольга Ивановна, и я всегда буду вспоминать с величайшей признательностью её украинский борщ, кофе со сливками и ту мягкую, широкую постель, которую она велела постлать нам в прохладной беседке, где мы с Житковым проспали тринадцать часов, а потом встали, поужинали, побродили по городу и снова завалились на всю ночь.

Бывают же на свете такие добрые люди! Покуда мы спали, рябая Маланья вычистила, выгладила всю нашу одежду, а Ольга Ивановна написала моей маме и матери Житкова пространные письма, чтобы они не беспокоились о своих сыновьях. Она была бездетная и томилась от скуки. Весь день она только и хлопотала о том, чем бы ещё угостить нас, чем обрадовать, чем одарить. Она предлагала нам какие-то шёлковые подпояски с кистями, какой-то перламутровый ножик и даже сапоги своего майора.

Я хотел было принять её дары, но Житков, "закаляя волю", наотрез отказался от них; по его примеру отказался и. И рябая Маланья и Ольга Ивановна уговаривали нас остаться у них, но Житков отвечал на все просьбы: IV И вот мы снова на пыльной дороге, в степи, шагаем мимо телеграфных столбов. Обувь снова у нас на ногах, она сделалась очень просторной, так как Житков сразу же, чуть мы пришли к гостеприимной майорше, добыл у Маланьи сухого гороху, набил им доверху наши ботинки и залил его холодной водой.

Горох разбух, и кожа распрямилась. Ботинки стали как раз по ноге. Покупка хлеба, согласно расписанию Житкова, должна была произойти гораздо позже. Мы долго стирали наши грязные брюки, стоя по пояс в воде, и, разложив их на берегу, долго ждали, пока они хоть немного обсохнут, но над рекой был туман, и мы надели их мокрыми.

Неизвестно, что случилось бы с нами, если бы нас не выручило чудо. Около года назад майора перевели в Николаев, и его жена взяла с собою рябую Маланку. Теперь Маланка сидела на завалинке вместе с кладбищенским сторожем и, увидев нас, изумленно воскликнула: Сторож возразил ей с украинской иронией: Но она заахала, засуетилась и бросилась к нам с такой радостью, словно мы были ее ближайшие родственники.

Майоршу звали Ольга Ивановна, и я всегда буду вспоминать с величайшей признательностью ее жирный украинский борщ, кофе со сливками и ту мягкую, широкую постель, которую она велела постлать нам в прохладной беседке.

Бывают же на свете такие добрые люди! Она была бездетная и томилась от скуки. И рябая Маланка и Ольга Ивановна уговаривали нас остаться у них, но Житков отвечал на все просьбы: IV И вот мы снова на пыльной дороге, в степи, шагаем мимо железных телеграфных столбов.

Борис Степанович Житков — Викицитатник

Горох разбух, и кожа распрямилась. Ботинки стали как раз по ноге. Мешки снова наполнены снедью: Мы прошли уже верст тридцать или. Но проходила минута, видение исчезало и таяло. По расписанию Житкова следующий отдых предстоял нам еще очень не. Как проклинал я впоследствии свое малодушие! Это было вторым нарушением нашего договора с Житковым, так как для еды и питья тоже было - по расписанию - назначено более позднее время.

Житков постоял надо мною, потом повернулся на каблуках по-военному и, не сказав ни слова, зашагал по дороге. Я с тоскою смотрел ему вслед. Для этого у меня хватило бы физических сил, так как, хотя меня и разморило от зноя, я, повторяю, не испытывал чрезмерной усталости.

Но он ушел далеко, и его не было видно, так как дорога сделала крутой поворот. Больше мы с вами не знакомы. Чувствуя себя глубоко несчастным, я пошел по опостылевшей дороге. Я пробовал было заговаривать с ними, но ни одна не захотела откликнуться. Таков был тогда хуторской этикет.

Когда я рассказывал ей и ее юному мужу наши путевые приключения, в дверях появился усталый, весь запыленный Борис. Он заговорил со мной как ни в чем не бывало, очень дружелюбно, без тени обиды, и вскоре мы оба были отправлены спать. Через день или два на каком-то дрянном пароходишке я, исхудалый и грустный, воротился в родительский дом. Так закончилась моя детская дружба с Борисом Житковым. Но недаром Борис Житков был так похож на своего отца: Я понимал его гнев: Это многому научило меня, и я признателен ему за урок.

Понемногу мы начали снова сближаться. Помню бежавшего из Сибири украинца-подпольщика, которого Житков на две ночи приютил у. Встретились мы снова лишь в году. Это было в Лондоне, весною. Я приехал туда на короткое время вместе с Алексеем Толстым, Вас.

Я бросился к нему, позабыв обо. Но тотчас же увидел, что он ничего не забыл: Оказалось, он командирован сюда в качестве специалиста-инженера для приемки каких-то моторов.

Напиши, как нам устроить свидание Да вот о них-то и хочется поговорить. Тебе их лучше знать. Я их не понимаю Вскоре после этого он прислал мне открытку от 15 февраля года: Пребываю в тоске и томлении духа. И был очень обрадован, когда поздней осенью в году, то есть через 26 лет после нашей размолвки, он столь же внезапно появился у меня на пороге. Теперь, через столько лет, я уже не в силах отчетливо вспомнить, что произошло с ним в то время.

Во всяком случае, нужда у него была крайняя: Он пробыл у меня целый день. Они слушали его очарованные и, когда он заканчивал один свой рассказ, дружно кричали: Он отозвался как-то вяло, словно стараясь замять разговор, но я продолжал настаивать и при этом сказал: Радость моя была безгранична: При рукописи было такое письмо: Подумай, нельзя ли короче.

То, что от первого лица - подсказывает исход, но зато естественней, как рассказ. Это все быль. Конечно, своей радостью я не мог не поделиться с С. Маршаком, который встретил Житкова как долгожданного друга. Не прошло и года - имя Житкова стало привычным для всей детской читательской массы, и, уже нельзя было сомневаться, что именно литературное творчество есть его кровная, природная, основная профессия.

Вот одно из его чрезвычайно типических писем ко мне от 27 июня года: Осталось сделать 4 книги. Другая написана, но не сделано к ней рисунков: И тут же план большой феерической пьесы.